Неточные совпадения
Устроилась она чрез Соню, которая аккуратно каждый месяц
писала в Петербург на имя Разумихина и аккуратно каждый месяц получала из Петербурга
ответ.
Накануне отъезда у него ночью раздулась губа. «Муха укусила, нельзя же с этакой губой
в море!» — сказал он и стал ждать другого парохода. Вот уж август, Штольц давно
в Париже,
пишет к нему неистовые письма, но
ответа не получает.
Остановившись на этом решении, он уже немного успокоился и
написал в деревню к соседу, своему поверенному, другое письмо, убедительно прося его поспешить
ответом, по возможности удовлетворительным.
Она
написала ему
ответ и похвалила, что он поберегся, советовала остаться дома и
в воскресенье, если нужно будет, и прибавила, что она лучше проскучает с неделю, чтоб только он берегся.
Он долго не мог понять того, что она
написала, и часто взглядывал
в ее глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те слова, какие она разумела; но
в прелестных сияющих счастием глазах ее он понял всё, что ему нужно было знать. И он
написал три буквы. Но он еще не кончил
писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и
написала ответ: Да.
Левин, которого давно занимала мысль о том, чтобы помирить братьев хотя перед смертью,
писал брату Сергею Ивановичу и, получив от него
ответ, прочел это письмо больному. Сергей Иванович
писал, что не может сам приехать, но
в трогательных выражениях просил прощения у брата.
В конце мая, когда уже всё более или менее устроилось, она получила
ответ мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах. Он
писал ей, прося прощения
в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой возможности. Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья Александровна жила одна
в деревне.
Анна
написала письмо мужу, прося его о разводе, и
в конце ноября, расставшись с княжной Варварой, которой надо было ехать
в Петербург, вместе с Вронским переехала
в Москву. Ожидая каждый день
ответа Алексея Александровича и вслед затем развода, они поселились теперь супружески вместе.
— Скажи, что
ответа не будет, — сказала графиня Лидия Ивановна и тотчас, открыв бювар,
написала Алексею Александровичу, что надеется видеть его
в первом часу на поздравлении во дворце.
— Не обращайте внимания, — сказала Лидия Ивановна и легким движением подвинула стул Алексею Александровичу. — Я замечала… — начала она что-то, как
в комнату вошел лакей с письмом. Лидия Ивановна быстро пробежала записку и, извинившись, с чрезвычайною быстротой
написала и отдала
ответ и вернулась к столу. — Я замечала, — продолжала она начатый разговор, — что Москвичи,
в особенности мужчины, самые равнодушные к религии люди.
Он послал седло без
ответа и с сознанием, что он сделал что то стыдное, на другой же день, передав всё опостылевшее хозяйство приказчику, уехал
в дальний уезд к приятелю своему Свияжскому, около которого были прекрасные дупелиные болота и который недавно
писал ему, прося исполнить давнишнее намерение побывать у него.
Адмирал приказал
написать губернатору, что мы подождем
ответа из Едо на письмо из России, которое, как они сами говорят, разошлось
в пути с известием о смерти сиогуна.
Весь день и вчера всю ночь
писали бумаги
в Петербург; не до посетителей было, между тем они приезжали опять предложить нам стать на внутренний рейд. Им сказано, что хотим стать дальше, нежели они указали. Они поехали предупредить губернатора и завтра хотели быть с
ответом. О береге все еще ни слова: выжидают, не уйдем ли. Вероятно, губернатору велено не отводить места, пока
в Едо не прочтут письма из России и не узнают,
в чем дело,
в надежде, что, может быть, и на берег выходить не понадобится.
Прежде всего они спросили, «какие мы варвары, северные или южные?» А мы им
написали, чтоб они привезли нам кур, зелени, рыбы, а у нас взяли бы деньги за это, или же ром, полотно и тому подобные предметы. Старик взял эту записку, надулся, как петух, и, с комическою важностью, с амфазом, нараспев, начал декламировать написанное. Это отчасти напоминало мерное пение наших нищих о Лазаре. Потом, прочитав, старик
написал по-китайски
в ответ, что «почтенных кур у них нет». А неправда: наши видели кур.
Тогда я тотчас же
написал ответ (я никак не мог сам приехать
в Москву).
Напившись кофею, Нехлюдов пошел
в кабинет, чтобы справиться
в повестке,
в котором часу надо быть
в суде, и
написать ответ княжне.
С ним случилось то, что всегда случается с людьми, обращающимися к науке не для того, чтобы играть роль
в науке:
писать, спорить, учить, а обращающимися к науке с прямыми, простыми, жизненными вопросами; наука отвечала ему на тысячи равных очень хитрых и мудреных вопросов, имеющих связь с уголовным законом, но только не на тот, на который он искал
ответа.
— И писем не будете
писать, — давал за него
ответ Тушин, — потому что их не передадут.
В дом тоже не придете — вас не примут…
Он забыл свои сомнения, тревоги, синие письма, обрыв, бросился к столу и
написал коротенький нежный
ответ, отослал его к Вере, а сам погрузился
в какие-то хаотические ощущения страсти. Веры не было перед глазами; сосредоточенное, напряженное наблюдение за ней раздробилось
в мечты или обращалось к прошлому, уже испытанному. Он от мечтаний бросался к пытливому исканию «ключей» к ее тайнам.
Прежде всего тороплюсь кинуть вам эти две строки,
в ответ на ваше письмо, где вы
пишете, что собираетесь
в Италию,
в Рим, — на случай, если я замедлю
в дороге.
Он
написал ей
ответ, где повторил о своем намерении уехать, не повидавшись с нею, находя, что это единственный способ исполнить ее давнишнее требование, — оставить ее
в покое и прекратить свою собственную пытку. Потом разорвал свой дневник и бросил по ветру клочки, вполне разочарованный
в произведениях своей фантазии.
Амазис прочел письмо и
написал Поликрату
ответ, он
писал так: «Приятно бывает знать друга
в удаче.
«Может, ты сидишь теперь, —
пишет она, —
в кабинете, не
пишешь, не читаешь, а задумчиво куришь сигару, и взор углублен
в неопределенную даль, и нет
ответа на приветствие взошедшего. Где же твои думы? Куда стремится взор? Не давай
ответа — пусть придут ко мне».
Разумеется, объяснять было нечего, я
писал уклончивые и пустые фразы
в ответ.
В одном месте аудитор открыл фразу: «Все конституционные хартии ни к чему не ведут, это контракты между господином и рабами; задача не
в том, чтоб рабам было лучше, но чтоб не было рабов». Когда мне пришлось объяснять эту фразу, я заметил, что я не вижу никакой обязанности защищать конституционное правительство и что, если б я его защищал, меня
в этом обвинили бы.
Как ни был прост мой письменный
ответ, консул все же перепугался: ему казалось, что его переведут за него, не знаю, куда-нибудь
в Бейрут или
в Триполи; он решительно объявил мне, что ни принять, ни сообщить его никогда не осмелится. Как я его ни убеждал, что на него не может пасть никакой ответственности, он не соглашался и просил меня
написать другое письмо.
Отец мой обыкновенно
писал мне несколько строк раз
в неделю, он не ускорил ни одним днем
ответа и не отдалил его, даже начало письма было как всегда.
Надобно было положить этому конец. Я решился выступить прямо на сцену и
написал моему отцу длинное, спокойное, искреннее письмо. Я говорил ему о моей любви и, предвидя его
ответ, прибавлял, что я вовсе его не тороплю, что я даю ему время вглядеться, мимолетное это чувство или нет, и прошу его об одном, чтоб он и Сенатор взошли
в положение несчастной девушки, чтоб они вспомнили, что они имеют на нее столько же права, сколько и сама княгиня.
В. был лет десять старше нас и удивлял нас своими практическими заметками, своим знанием политических дел, своим французским красноречием и горячностью своего либерализма. Он знал так много и так подробно, рассказывал так мило и так плавно; мнения его были так твердо очерчены, на все был
ответ, совет, разрешение. Читал он всё — новые романы, трактаты, журналы, стихи и, сверх того, сильно занимался зоологией,
писал проекты для князя и составлял планы для детских книг.
Получив этот
ответ, он немедленно
написал к графине, что согласен — но что просит ее предварительно разрешить ему следующее сомнение, с кого ему получить заплаченные деньги
в том случае, если Энкиева комета, пересекая орбиту земного шара, собьет его с пути — что может случиться за полтора года до окончания срока.
Сейчас
написал я к полковнику письмо,
в котором просил о пропуске тебе,
ответа еще нет. У вас это труднее будет обделать, я полагаюсь на маменьку. Тебе счастье насчет меня, ты была последней из моих друзей, которого я видел перед взятием (мы расстались с твердой надеждой увидеться скоро,
в десятом часу, а
в два я уже сидел
в части), и ты первая опять меня увидишь. Зная тебя, я знаю, что это доставит тебе удовольствие, будь уверена, что и мне также. Ты для меня родная сестра.
— Я два раза, — говорил он, —
писал на родину
в Могилевскую губернию, да
ответа не было, видно, из моих никого больше нет; так оно как-то и жутко на родину прийти, побудешь-побудешь, да, как окаянный какой, и пойдешь куда глаза глядят, Христа ради просить.
Прошел Великий пост, пора бы домой Мокею Данилычу, а его нет как нет. Письма Марко Данилыч
в Астрахань
пишет и к брату, и к знакомым; ни от кого нет
ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча ни слуху ни духу. Пали, наконец, слухи, что ни Мокея, ни смолокуровских приказчиков
в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
Надо сказать, что она, тотчас после приезда Федоса,
написала к белебеевскому предводителю дворянства письмо,
в котором спрашивала, действительно ли им был выдан вид Федосу Половникову; но прошло уже более полутора месяцев, а
ответа получено не было. Молчание это служило источником великих тревог, которые при всяком случае возобновлялись.
— На твой счет? — с доброй улыбкой отозвался Колышкин. — На твой счет, Алексей Трифоныч, крестный такой
ответ написал, что не всякий отец про сына родного такой
напишет. Да вот письмо. Читай сам, а я сейчас ворочусь, надо приказанье
в конторе отдать.
Таня появилась
в дверях и сказала, что письма не будет, а когда он назад через скит поедет, завернул бы к Марье Гавриловне… К тому времени она и
ответ напишет и посылочку изготовит.
Это и был, собственно, первый мой опыт переводного писательства, попавший
в печать через три года,
в 1857 году; но на первом курсе, насколько память не изменяет мне, я
написал рассказ и отправил его не то
в „Современник“, не то
в „Отечественные записки“, и
ответа никакого не получил.
И по всей гимназии наделал шуму
ответ гимназиста 5-го класса С-на, который
написал: «на первое отделение философского факультета», что по-тогдашнему значило:
в историко-филологический факультет. Второе отделение было физико-математическое.
— Вот сейчас Михайлов спрашивает меня:"Алексей Феофилактович, куда у меня литературный талант девался? А ведь я
писал и рассказы и романы". А я ему
в ответ...
Видя такую мою скороспешность и ясность
ответов, преосвященный благословил меня и сказал: «
Напиши отцу, что я его не оставлю, а тебя буду иметь
в виду».
Нам долго пришлось дожидаться; прием был громадный. Наконец мы вошли
в кабинет. Профессор с веселым, равнодушным лицом стал расспрашивать сестру; на каждый ее
ответ он кивал головой и говорил: «Прекрасно!» Потом сел
писать рецепт.
Всякий день ей готовы наряды новые богатые и убранства такие, что цены им нет, ни
в сказке сказать, ни пером
написать; всякой день угощенья и веселья новые, отменные; катанье, гулянье с музыкою на колесницах без коней и упряжи, по темным лесам; а те леса перед ней расступалися и дорогу давали ей широкую, широкую и гладкую, и стала она рукодельями заниматися, рукодельями девичьими, вышивать ширинки серебром и золотом и низать бахромы частым жемчугом, стала посылать подарки батюшке родимому, а и самую богатую ширинку подарила своему хозяину ласковому, а и тому лесному зверю, чуду морскому; а и стала она день ото дня чаще ходить
в залу беломраморную, говорить речи ласковые своему хозяину милостивому и читать на стене его
ответы и приветы словесами огненными.
Николай Леопольдович начал с того, что
написал графине почтительное письмо,
в котором
в самых изысканных и витиеватых выражениях просил, как милости, личного свиданья, необходимого для переговоров, касающихся вопросов ее фамильной чести, но не получил
ответа.
— Благодарственное письмо князя Александра Павловича за рекомендацию Гиршфельда, которого Константин Николаевич и не думал рекомендовать, раскрыло перед ним весь непривлекательный кунсштюк этого жидка. Он страшно рассердился и
написал князю резкий
ответ, где высказал всю правду, но судя по времени, письмо не застало князя уже
в живых.
Егор Егорыч вздохнул и печально мотнул головой: ему живо припомнилась вся эта минувшая история, как сестра, совершенно несправедливо заступившись за сына, разбранила Егора Егорыча самыми едкими и оскорбительными словами и даже просила его избавить от своих посещений, и как он, несмотря на то, все-таки приезжал к ней несколько раз, как потом он ей
писал длинные письма, желая внушить ей все безумие подобного отношения к нему, и как на эти письма не получил от нее ни строчки
в ответ.
Ответ своему другу Егор Егорыч
написал в тот же день, и он был следующего содержания...
«Сверстов
в Москве, мы оба бодрствуем; не выпускайте и Вы из Ваших рук выслеженного нами волка. Вам
пишут из Москвы, чтобы Вы все дело передали
в московскую полицию. Такое требование, по-моему, незаконно: Москва Вам не начальство. Не исполняйте сего требования или, по крайней мере, медлите Вашим
ответом; я сегодня же
в ночь скачу
в Петербург; авось бог мне поможет повернуть все иначе, как помогал он мне многократно
в битвах моих с разными злоумышленниками!»
Ответ от Сверстова он очень скоро получил,
в коем тот
писал ему: «Гряди, и я бы сам пошел за тобой, но начинаю уж хворать и на прощанье хочу побранить тебя за то, что ты, по слухам, сильно сбрендил
в деле Тулузова, который, говорят, теперь совершенно оправдан, и это останется грехом на твоей душе».
Оставшись одна, она действительно принялась сочинять
ответ мужу, но оказалось, что
в ответе этом наговорила ему гораздо более резких выражений, чем было
в письме Тулузова: она назвала даже Ченцова человеком негодным, погубившим себя и ее, уличала его, что об Аксюте он говорил все неправду; затем так запуталась
в изложении своих мыслей и начала
писать столь неразборчивым почерком, что сама не могла ни понять, ни разобрать того, что
написала, а потому, разорвав с досадой свое сочинение, сказала потом Тулузову...
— Поступков не было. И становой, сказывают,
писал: поступков, говорит, нет, а ни с кем не знакомится, книжки читает… так и ожидали, что увезут! Однако
ответ от вышнего начальства вышел: дожидаться поступков. Да барин-то сам догадался, что нынче с становым шутка плохая: сел на машину — и айда
в Петербург-с!
— Не утерпел я, сударь мой, получив от графа письмо и послав
ответ, не рассказать о сем
в собрании дворян. Нашлась среди них «переметная сума» — предводитель, сообщил о рассказе моему графу, да еще с прикрасами. Получаю я недельки через две обратно мое письмо и записку графа.
Пишет он мне, да вот послушайте-ка, что он
пишет...